Семейные хроники.
Apr. 1st, 2008 03:54 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
chyyrОдин из мох графоманских проектов. Вряд ли когда-нибудь доведу до ума. Существует в виде разрозненных кусков, которые мне обычно лень упорядочивать и объединять в связный текст.
В честь профессионального праздника, попытался склеить воедино те его части, которая посвящены Афоне.
(Примечание: Афоня (Афанасий Пудовкин) - муж тети Даши, двоюродной сестры моей прабабки. А, возможно, и брат моей прабабки.
Во избежание недоразумений заявляю: несмотря на то, что сегодня 1 апреля, все изложенные ниже факты - не вымышлены.
Был уже июнь сорок пятого, когда вернулся Афоня.
Как это было? Кто знает.[1]
Может, замаячила на дороге одинокая долговязая фигура в черной шинели. А может, заявился он во главе развеселой и хмельной компании случайных знакомых. Теперь трудно сказать.
Так или иначе, был это верный знак: кончилась война, и скоро будут дома долгожданные мужья.
-Как казаки вернутся, придется тебе уходить из председателей, – говорили бабы хромому и неказистому N. Из-за хромоты его не взяли на фронт, и довелось ему тащить на себе колхоз через войну. И ведь тащил! На весь новоаннинский район марчуковский колхоз был единственный, который план выполнял. Да что там выполнял – перевыполнял!
Но кому ж охота, чтобы председателем был какой-то калека, когда можно взять участника войны, и с медалями. Вон, хотя бы Афоню.
-Одна ведь беда – дурак, - вздыхали бабы.
-Нет, бабоньки, - с гордостью заявляла Дарья, Афонина жена. – Афоня мой изменился. Афоня мой умный стал.
-С чего ты взяла? – спрашивали ее.
-А он мне сам сказал. Обнял меня, да и говорит: «Знаешь Даня, а я теперь умный стал!»...
...Что ж, не попрешь против правды. Был Афоня дурак.
Но не такой дурак, про которого говорят «дурак, и без гармошки».
Потому что был он дурак с гармошкой.
Если звучала за околицей гармонь – верный был знак: вышел Афоня гулять со своими друзьями. Высок и статен шел он, подбоченясь. На плечах – черная шинель, на груди – значок ГТО, разудалая толпа за спиной.
А как пройдется друг его Лешка по клавишам гармони – скинет Афоня шинель, да и пустится в пляс. Только подметки горят!
-И откуда ж эта удаль? – восхищенно спрашивали бабы. И сами ж отвечали:
-Да от отца. Вон, покойный Петр Пудовкин был, тоже гармонист. Афонина мать с ним и нагуляла.
Правда это, или нет, одно верно: был Афоня нагулянный.
И не будь революции, не видать ему ни успеха, ни почестей. Но судьбе было угодно подыграть ему. Пришли к власти большевики, и жизнь переменилась. Конечно, как был бедняком, так и остался – откуда ж богатству взяться, когда в голове ветер. Но уже как бедняк стал солью земли.
Когда приехали в хутор из центра комсомолькую ячейку организовывать, стали первыми комсомольцами – поповская дочка, да Афоня. Поповская дочка – потому что идейная. И в победу коммунизма она верила, и в партию; и когда церковь ломать стали, она всем руководила. А Афоня оказался в комсомольцах - потому, что много у него было тщеславия, и за то, что был он угнетенным классом.[2]
Комсомольское прошлое и зачлось Афоне после войны, когда меняли руководство колхоза.
Впрочем, председателем его так и не сделали. Но в бригадиры Афоня таки выбился. Ибо комсомолец, да и происхождения правильного.
И первым делом он настоял, чтобы ему, как бригадиру, выдали коня. Негоже бригадиру без коня! Как иначе он будет подведомственные территории объезжать?
Коня дали.
Лучше б не давали.
Если раньше не было Афоне большей гордости, чем пройтись по деревне в своей шинели, а потом, скинув шинель на руки племяннице[3], пуститься в плясовую, то теперь иначе как верхом он не появлялся. За короткое время он насмерть загонял бедного коня – и распрощался со своим бригадирством. Мало того что его уволили, так еще и обязали выплачивать казне стоимость животного. Деньги в семье исчезли, уважение тоже…А тут приключился еще один удар.
Ясное дело, в военные годы с мужчинами на хуторе была напряженка. Всего-то и был один взрослый – председатель. Да и тот калека. И надо ж было такому случиться, что в сорок четвертом приехал в колхоз секретарь партийной ячейки, мужчина видный, да и молодой. Одним словом, мало осталось баб, обойденных его вниманием.
А когда война окончилась – все наружу-то и выплыло. Сами добрые соседки не удержались позлословить друг о друге. И началось...
Афоня бил жену жестко.
И пьяный, и трезвый.
Порой раскавался; попьяне начинал вспоминать фронтовые «подвиги» и признаваться в любви: «Я, Даня, когда у офицера денщиком служил, за его блядями трусы стирал. И какие трусы – сплошь кружева. Я как постираю, так одни специально спрячу – для тебя! А офицер, скотина, отнимал». Но потом – вспоминал, какой черной неблагодарностью отплатила ему жена, и бил еще злее...
Кончилось тем, что от побоев у Дарьи случился рак груди, который и свел ее в могилу.
Спустя некоторое время Афоня женился снова.
Новая его жена, Стеша, оказалась сделана из другого теста. В противовес Дарье, без памяти влюбленной в своего мужа, она была женщиной рассудительной и решительной. Ей оказалось не по нраву, что муж желает вымещать свое недовольство жизнью на ней. Мало – ли что ему в голову взбредет? В конце концов, казачка она или нет?
И после первых же побоев (повода уже не было, но Афоня втянулся), она решилась действовать.
Росточку в ней было не много. Силы тоже. Но была у нее решительность, и был у нее задор. А еще у нее были ведро и коромысло.
И вот, одним прекрасным вечером, когда поддатый Афоня возвращался домой, кто-то наскочил на него из-за угла, напялил ему на голову ведро, и хорошенько прошелся по ведру коромыслом…
Никто не знает, какой разговор состоялся у Афони с женой, когда он наконец пришел в себя. Так или иначе, с тех пор он ни разу не поднимал руку на женщину.
Зато слава о Стешиной проделке пошла по всему хутору.
Может по этому при первой же возможности Афоня (с женой – куда ж от такой денешься) перебрался в райцентр, где и прожил остаток жизни.[4]
Кстати, за коня он в конце концов расплатился.
Примечания:
1.Бабушка моя знает, надо распросить. А то она говорила, а я забыл :(
2.Жена его, меж тем, была из кулаков (а если верить слухам, доводилась ему двоюродной сестрой). Ее отца, Фрола Пудовкина (в Марчуках добрая половина жителей была Пудовкины), в 30-м раскулачили. Самого посадили, жену, детей и старую мать сослали в Казахстан. А 14-летнюю Дарью взял в жены и оставил при себе Афоня.
3.Племянницу специально ради этого отрывали от уроков.
4. Умер он в семидесятых. У меня даже была фотография, где он приезжает к моим прадеду и прабабке в Москву - уже в брежневское время.
В честь профессионального праздника, попытался склеить воедино те его части, которая посвящены Афоне.
(Примечание: Афоня (Афанасий Пудовкин) - муж тети Даши, двоюродной сестры моей прабабки. А, возможно, и брат моей прабабки.
Во избежание недоразумений заявляю: несмотря на то, что сегодня 1 апреля, все изложенные ниже факты - не вымышлены.
Был уже июнь сорок пятого, когда вернулся Афоня.
Как это было? Кто знает.[1]
Может, замаячила на дороге одинокая долговязая фигура в черной шинели. А может, заявился он во главе развеселой и хмельной компании случайных знакомых. Теперь трудно сказать.
Так или иначе, был это верный знак: кончилась война, и скоро будут дома долгожданные мужья.
-Как казаки вернутся, придется тебе уходить из председателей, – говорили бабы хромому и неказистому N. Из-за хромоты его не взяли на фронт, и довелось ему тащить на себе колхоз через войну. И ведь тащил! На весь новоаннинский район марчуковский колхоз был единственный, который план выполнял. Да что там выполнял – перевыполнял!
Но кому ж охота, чтобы председателем был какой-то калека, когда можно взять участника войны, и с медалями. Вон, хотя бы Афоню.
-Одна ведь беда – дурак, - вздыхали бабы.
-Нет, бабоньки, - с гордостью заявляла Дарья, Афонина жена. – Афоня мой изменился. Афоня мой умный стал.
-С чего ты взяла? – спрашивали ее.
-А он мне сам сказал. Обнял меня, да и говорит: «Знаешь Даня, а я теперь умный стал!»...
...Что ж, не попрешь против правды. Был Афоня дурак.
Но не такой дурак, про которого говорят «дурак, и без гармошки».
Потому что был он дурак с гармошкой.
Если звучала за околицей гармонь – верный был знак: вышел Афоня гулять со своими друзьями. Высок и статен шел он, подбоченясь. На плечах – черная шинель, на груди – значок ГТО, разудалая толпа за спиной.
А как пройдется друг его Лешка по клавишам гармони – скинет Афоня шинель, да и пустится в пляс. Только подметки горят!
-И откуда ж эта удаль? – восхищенно спрашивали бабы. И сами ж отвечали:
-Да от отца. Вон, покойный Петр Пудовкин был, тоже гармонист. Афонина мать с ним и нагуляла.
Правда это, или нет, одно верно: был Афоня нагулянный.
И не будь революции, не видать ему ни успеха, ни почестей. Но судьбе было угодно подыграть ему. Пришли к власти большевики, и жизнь переменилась. Конечно, как был бедняком, так и остался – откуда ж богатству взяться, когда в голове ветер. Но уже как бедняк стал солью земли.
Когда приехали в хутор из центра комсомолькую ячейку организовывать, стали первыми комсомольцами – поповская дочка, да Афоня. Поповская дочка – потому что идейная. И в победу коммунизма она верила, и в партию; и когда церковь ломать стали, она всем руководила. А Афоня оказался в комсомольцах - потому, что много у него было тщеславия, и за то, что был он угнетенным классом.[2]
Комсомольское прошлое и зачлось Афоне после войны, когда меняли руководство колхоза.
Впрочем, председателем его так и не сделали. Но в бригадиры Афоня таки выбился. Ибо комсомолец, да и происхождения правильного.
И первым делом он настоял, чтобы ему, как бригадиру, выдали коня. Негоже бригадиру без коня! Как иначе он будет подведомственные территории объезжать?
Коня дали.
Лучше б не давали.
Если раньше не было Афоне большей гордости, чем пройтись по деревне в своей шинели, а потом, скинув шинель на руки племяннице[3], пуститься в плясовую, то теперь иначе как верхом он не появлялся. За короткое время он насмерть загонял бедного коня – и распрощался со своим бригадирством. Мало того что его уволили, так еще и обязали выплачивать казне стоимость животного. Деньги в семье исчезли, уважение тоже…А тут приключился еще один удар.
Ясное дело, в военные годы с мужчинами на хуторе была напряженка. Всего-то и был один взрослый – председатель. Да и тот калека. И надо ж было такому случиться, что в сорок четвертом приехал в колхоз секретарь партийной ячейки, мужчина видный, да и молодой. Одним словом, мало осталось баб, обойденных его вниманием.
А когда война окончилась – все наружу-то и выплыло. Сами добрые соседки не удержались позлословить друг о друге. И началось...
Афоня бил жену жестко.
И пьяный, и трезвый.
Порой раскавался; попьяне начинал вспоминать фронтовые «подвиги» и признаваться в любви: «Я, Даня, когда у офицера денщиком служил, за его блядями трусы стирал. И какие трусы – сплошь кружева. Я как постираю, так одни специально спрячу – для тебя! А офицер, скотина, отнимал». Но потом – вспоминал, какой черной неблагодарностью отплатила ему жена, и бил еще злее...
Кончилось тем, что от побоев у Дарьи случился рак груди, который и свел ее в могилу.
Спустя некоторое время Афоня женился снова.
Новая его жена, Стеша, оказалась сделана из другого теста. В противовес Дарье, без памяти влюбленной в своего мужа, она была женщиной рассудительной и решительной. Ей оказалось не по нраву, что муж желает вымещать свое недовольство жизнью на ней. Мало – ли что ему в голову взбредет? В конце концов, казачка она или нет?
И после первых же побоев (повода уже не было, но Афоня втянулся), она решилась действовать.
Росточку в ней было не много. Силы тоже. Но была у нее решительность, и был у нее задор. А еще у нее были ведро и коромысло.
И вот, одним прекрасным вечером, когда поддатый Афоня возвращался домой, кто-то наскочил на него из-за угла, напялил ему на голову ведро, и хорошенько прошелся по ведру коромыслом…
Никто не знает, какой разговор состоялся у Афони с женой, когда он наконец пришел в себя. Так или иначе, с тех пор он ни разу не поднимал руку на женщину.
Зато слава о Стешиной проделке пошла по всему хутору.
Может по этому при первой же возможности Афоня (с женой – куда ж от такой денешься) перебрался в райцентр, где и прожил остаток жизни.[4]
Кстати, за коня он в конце концов расплатился.
Примечания:
1.Бабушка моя знает, надо распросить. А то она говорила, а я забыл :(
2.Жена его, меж тем, была из кулаков (а если верить слухам, доводилась ему двоюродной сестрой). Ее отца, Фрола Пудовкина (в Марчуках добрая половина жителей была Пудовкины), в 30-м раскулачили. Самого посадили, жену, детей и старую мать сослали в Казахстан. А 14-летнюю Дарью взял в жены и оставил при себе Афоня.
3.Племянницу специально ради этого отрывали от уроков.
4. Умер он в семидесятых. У меня даже была фотография, где он приезжает к моим прадеду и прабабке в Москву - уже в брежневское время.
